Бессильная зависть (154).

Это пропасть нашей тихой, бессильной зависти, которая разъедает нас изнутри, потому что мы сами создали свои оковы.

Голубь смотрит на небо, но его крылья не дрожат, он не пытается улететь, он только смотрит. Эта тихая зависть к свободным птицам стала его постоянным фоном, но она не превращается в действие. Мы, как этот голубь, завидуем свободе других, но наша зависть бессильна, потому что мы вложили все силы не в полёт, а в укрепление своей клетки. Мы выстроили вокруг себя груды предметов потребления, мы взяли на себя обязательства, которые кормят нас иллюзией важности, но на самом деле превращают нас в сторожей собственного имущества. Мы обслуживаем свои вещи, мы платим за них временем, нервами, совестью, и в итоге оказываемся прикованными не к балюстраде, а к холодильнику, к автомобилю, к кредиту.

Мы страдаем манией самоограничения под видом самореализации. Мы называем обязательства ответственностью, а накопительство заботой о будущем. Но моя картина обнажает правду: мы приковываем себя к цепям, которые сами же и куём, потому что боимся пустоты свободы. Свободные птицы в небе кажутся нам безответственными, легкомысленными, и мы утешаем себя тем, что наша тяжесть это зрелость. Но это лживый диагноз. Наше общество больно тем, что оно возвело обслуживание вещей в ранг добродетели. Мы не видим, что голубь на цепи мог бы слететь, если бы перестал считать балюстраду своим домом. Но мы воспитаны так, что цепь кажется нам надёжным страховочным тросом, а не кандалами. Это коллективный невроз, при котором зависть к свободе становится единственным способом напомнить себе, что мы ещё живы, но эта зависть не ведёт к освобождению, она лишь усугубляет нашу тоску.

Влияние нашей культуры на каждого человека я вижу в том, как мы передаём друг другу привычку цепляться за вещи. Город на заднем плане равнодушен, но он построен из наших амбиций и покупок. Мы социально поощряем тех, кто имеет больше балюстрад, больше цепей, больше предметов, которые нужно обслуживать. И это влияние разъедает саму идею выбора. Мы смотрим на свободных птиц и завидуем, но тут же находим оправдание: у них нет дома, нет стабильности, нет страховки. Мы боимся признать, что они счастливы именно потому, что у них ничего нет, кроме воздуха. Социальное влияние нашей эпохи заключается в том, что мы стыдим лёгкость и прославляем груз. Мы заставляем друг друга доказывать свою значимость через количество привязанностей, и в результате вся наша культура становится гигантской балюстрадой, к которой каждый прикован цепью своих кредитов и обязательств.

Распад мышления в моей картине проявляется в том, что голубь уже не способен представить жизнь без цепи. Он мыслит категориями веса, стали и камня. То же самое происходит с нами: наш разум атрофировался до уровня обслуживания. Мы мыслим не о целях, а о способах поддержания текущего состояния. Мы планируем, как оплатить счета, как обновить вещи, как защитить имущество, но мы перестали думать о том, зачем нам всё это, если мы перестали летать. Логика нашего мышления замкнута на круге потребления: мы работаем, чтобы купить, покупаем, чтобы обслуживать, обслуживаем, чтобы работать дальше. Свободные птицы кажутся нам иррациональными, потому что их логика недоступна нашему уму, закованному в стальные звенья причин и следствий. Я намеренно сделал их лёгкими, почти прозрачными, чтобы подчеркнуть, что они принадлежат другому измерению мышления, измерению, которое мы потеряли, но продолжаем тихо ненавидеть за эту потерю.

Цепь написана с металлическим блеском, она почти красива, она привлекает взгляд не меньше, чем сам голубь. Мы любим украшать свои тюрьмы, мы вешаем замки на цепи, мы выбираем дизайн наших балюстрад, мы превращаем ограничения в стиль. Философия моей картины в том, что зависть к свободе становится частью этой эстетики. Мы любуемся на свободных птиц, мы пишем о них стихи, мы вешаем их изображения на стены, но мы не подражаем им. Наша зависть эстетизирована, она стала искусством ради искусства, она не требует перемен. Мы как общество создали культуру, где бессилие возведено в ранг глубины, где тоска по несбыточному считается признаком духовности. Но это обман, потому что истинная духовность требует сорвать цепь, а не рисовать её красивее.

Поколения прикованных голубей сменят друг друга, и каждый будет смотреть в небо с тихой грустью, но никто не сорвёт сталь. Болезнь эта хроническая, она передаётся через воспитание, через среду, через искусство, если искусство не обличает, а усыпляет. Мой прогноз таков: город на заднем плане станет ещё выше и плотнее, он будет давить на горизонт, и свободным птицам станет тесно в этом золотом воздухе. Но они всё равно будут летать, напоминая нам о том, что мы потеряли, и это напоминание будет нашей вечной мукой, нашей бессильной завистью, которая не спасёт, а только углубит страдание.

Я пишу эту картину не для того, чтобы осудить зрителя, а для того, чтобы он узнал себя в этом голубе. Я хочу, чтобы он увидел, как он сам каждое утро надевает цепь, называя это планами на день, как он отказывается от полёта ради порядка, как он завидует тем, кто легче, но не делает шага к переменам.