Холод Человеческий (151).

Я назвал работу Холод Человеческий, потому что физический мороз здесь лишь декорация, а главный холод исходит от тех, кто видит тонущего и не поворачивает головы. Фигура в воде отчаянно пытается удержаться, её движение почти слышно, но вокруг царит тишина равнодушия. Этот эскиз для большой работы.

Первое и самое очевидное последствие нашего образа жизни, которое я зафиксировал, это превращение чужой боли в фоновый шум. Тонущий человек не просто гибнет, он гибнет на глазах у многих, но его агония не нарушает ритуал рыбалки. Люди не помогают, не кричат, не бегут, они просто продолжают смотреть на поплавки. Это означает, что мы воспитали в себе способность выключать сострадание по команде. Мы научились не замечать страданий, если они не касаются нас напрямую. Последствия этого очевидны: мы живём в мире, где катастрофа одного становится развлечением для других, где новости о смертях мелькают между рекламными паузами. Но самое страшное последствие в том, что тонущий человек сам перестаёт верить в помощь, он борется не надеясь, он борется по инерции, потому что знает, что его борьба никому не нужна. Это состояние отчаяния, которое усиливается от осознания, что ты один на один с водой, а вокруг сидят люди, которые могли бы спасти, но не хотят.

Мы не стали злыми, мы стали пустыми. Рыбаки на льду не желают тонущему зла, они просто не видят его, потому что их восприятие сузилось до собственного улова. Наше общество культивирует эту слепоту, мы поощряем сосредоточенность на своих делах и осуждаем вмешательство в чужие. Холодное небо с оранжевыми всполохами это метафора нашего внутреннего состояния, где драма разворачивается на фоне безразличного великолепия. 

Мы создаём законы, которые часто защищают бездействие больше, чем действие. Социальное влияние нашей эпохи заключается в том, что мы формируем среду, где помощь становится подвигом, а не долгом. Рыбаки на льду не помогают, потому что они видят, что другие не помогают, и это молчаливое согласие сковывает их сильнее, чем любая верёвка. 

Мы будем всё больше погружаться в это состояние коллективного оледенения. Тонущих будет становиться больше, а рыбаков, которые не обернутся, больше тоже. Мы привыкнем к тому, что люди гибнут на наших глазах, и перестанем даже замечать. Лёд под нами тоже истончается, но мы не думаем об этом, потому что сосредоточены на улове. Болезнь равнодушия не имеет вакцины, она прогрессирует незаметно, пока один не упадёт, а другой не скажет: ну вот, так и знал. Прогноз таков: мы дойдём до точки, где трагедия станет просто погодным явлением, как снег или ветер. И тогда мы потеряем последнее, что делает нас людьми, способность быть рядом в минуту беды.

Я хочу, чтобы зритель, глядя на тонущего и на безразличных рыбаков, спросил себя: а я кто в этой сцене? Я тот, кто борется за жизнь, или тот, кто сидит с удочкой? Моя работа не обвиняет, она показывает. Она говорит о том, что холод человеческий страшнее зимнего мороза, потому что он убивает душу, а не тело.