Сертифицированный Пассажир. Апо-Техне.

Описание: Моя работа называется «Сертифицированный пассажир», и она родилась из долгих часов, проведённых в аэропортах, где я чувствовал себя не человеком, а грузом с маркировкой. Я изобразил человека в нейтральной позе, как на полицейском снимке, на фоне пустоты, напоминающей техническое руководство. Все параметры тела тщательно зафиксированы: рост, ширина плеч, длина стопы, размер обуви, длина рук, окружность головы, ширина носа, расстояние между глазами, угол наклона позвоночника, объём лёгких, вес, индекс массы, объём ручной клади, вес сумки, толщина куртки. На голове установлен циркуль измеритель, словно я измеряю деталь на заводском конвейере. А рядом с человеком стоит переноска для собаки, окружённая такими же инженерными символами: высота, ширина, глубина, объём, максимальный вес, вентиляция, толщина стенок, размер дверцы, площадь пола. На груди человека висит бирка «PASSENGER UNIT № 45782», а на клетке «PET TRANSPORT UNIT № 45783». Их оформление идентично, и это сходство стало моим главным обвинением. Я разделю своё видение на части, как техник разрезает чертёж на секции.

Наше общество страдает хронической дегуманизацией, которую мы маскируем под эффективность. Мы превратили передвижение из акта свободы в акт сертификации. Мы больше не видим человека, мы видим только его габариты. Мы измерили всё, что можно измерить, но забыли измерить самое главное: душу, имя, историю, улыбку, страх, надежду. Вместо личности мы создали паспорт изделия, где каждая кривизна позвоночника имеет допуск, а каждое душевное движение не имеет значения. Общество приняло эту систему как данность, оно даже гордится её точностью, но эта точность убивает человеческое достоинство. Мы соглашаемся на то, чтобы нас нумеровали, взвешивали, обмеряли, потому что нам внушили, что это безопасно и удобно. Но удобство для системы есть рабство для личности. Мы сами разрешили превратить себя в единицы хранения, и теперь наш номер важнее нашего лица.

Социальное влияние.

Этот подход пронизывает все слои жизни, но особенно ярко он проявляется в транспорте, где пассажир становится объектом логистики. На моей картине человек и переноска для собаки имеют почти одинаковое количество измерений, и это социальное влияние колоссально. Оно говорит нам, что забота о живом существе и забота о багаже имеют одинаковые алгоритмы. Мы перестаём различать пассажира и груз, потому что система обрабатывает их одинаково. Влияние этой логики распространяется на образование, где учеников тестируют по баллам, на медицину, где пациентов сортируют по индексам, на работу, где сотрудников оценивают по KPI. Мы привыкаем к тому, что наша ценность выражается в цифрах, и мы начинаем верить, что эти цифры и есть мы. Социальное влияние этого синдрома в том, что мы теряем эмпатию, потому что эмпатия не измерима, а значит, она не нужна. Мы становимся равнодушными к себе и к другим, потому что равнодушие вписывается в допуски, а сострадание выходит за рамки.

Распад мышления.

Мышление распадается, когда мы принимаем количественное за качественное. На моём чертеже лицо человека не имеет подписи, нет имени, возраста, профессии, только цифры. Это и есть распад: мы заменяем суть формой, мы верим, что объём лёгких говорит о дыхании жизни, а ширина плеч говорит о силе духа. Но это ложь. Ложечка отражает небо, а здесь циркуль измеряет голову, но он не может измерить мысли. Распад мышления виден в том, что мы считаем допустимое отклонение в три миллиметра критичным, но не считаем критичным отсутствие личности. Мы перестаём задавать вопросы о том, кто этот человек, мы спрашиваем только, соответствует ли он стандарту. Это распад ведёт к тому, что мы не видим абсурда в том, что переноска для собаки сертифицируется с той же тщательностью, что и человек, потому что наши мыслительные шаблоны уже сломаны.

Ирония системы.

Самая ироничная деталь моей работы это надпись внизу: «Допустимое отклонение человека: ±3 мм». Это звучит как шутка, но это горькая правда. Мы допускаем погрешность в измерениях, но не допускаем погрешности в человечности. Если параметры превышены, пассажир признаётся нестандартным, и это слово звучит как приговор. Но ведь нестандартность это и есть человечность, это наши особенности, наши шрамы, наши несимметричные лица, наши разные голоса. Система требует унификации, и она наказывает за уникальность. Я поместил эту фразу как насмешку над нашей одержимостью порядком, который не имеет отношения к жизни. Ирония также в том, что мы ставим линейку рядом с клеткой, словно животное тоже должно пройти техосмотр, и при этом мы не видим, что сами проходим тот же самый контроль. 

Последствия этой системы будут катастрофическими для нашей цивилизации. Когда мы полностью превратим человека в набор данных, мы потеряем способность к сочувствию, к любви, к творчеству. Мы станем идеальными пассажирами, но мы перестанем быть людьми. Граница между человеком и вещью исчезнет, и тогда любую переноску для животных мы будем воспринимать как равную нам, а себя как равных ей. Это приведёт к тому, что мы будем обращаться с собой как с вещами, и с вещами как с собой, но в этом равенстве не будет гуманности, будет только безразличие. Мы уже видим последствия в наших городах, где люди становятся винтиками, где их перемещение регулируется расписаниями и тарифами, где их жизнь укладывается в графики. Но самое страшное последствие это потеря идентичности. Когда у тебя нет имени, есть только номер, ты перестаёшь помнить, кто ты. Ты становишься PASSENGER UNIT, и твоя биография сводится к строке в базе данных. А когда база данных будет уничтожена, ты исчезнешь бесследно, потому что твоя душа не имела допуска, и её никто не измерил.

Истина.

Истина, которую я хочу донести, проста и жестока. Мы не должны позволять системе определять нашу ценность. Измерительные приборы вокруг человека на моей картине это не инструменты познания, это инструменты контроля. Моя картина это крик, но он заглушается шумом турбин и объявлениями о посадке. И всё же я надеюсь, что кто-то, увидев этот чертёж, откажется быть просто сертифицированным пассажиром и потребует, чтобы его имя было написано крупнее, чем его рост. Потому что в конце концов, когда облако взрыва или просто конец рейса, никто не вспомнит наши миллиметры, но все запомнят, были ли мы людьми или только единицами транспорта.